Шукшин . Мнение

Мнение

Некто Кондрашин, Геннадий Сергеевич, в меру пол­ненький гражданин,
голубоглазый, слегка лысеющий, с надменным, несколько даже брезгливым
выражением на лице, в десять часов без пяти минут вошел в подъезд большого
глазастого здания, взял в окошечке ключ под номером 208, взбежал, поигрывая
обтянутым задком, на второй этаж, прошел по длинному коридору, отомкнул
комнату номер 208, взял местную газету, которая была вложена в дверную
ручку, вошел в комнату, повесил пиджак на ве­шалку и, чуть поддернув у колен
белые отглаженные брю­ки, сел к столу. И стал просматривать газету. И сразу
наткнулся на статью своего шефа, «шефуни», как его на­зывали молодые
сотрудники. И стал читать. И по мере того, как он читал, брезгливое
выражение на его лице усугубля­лось еще насмешливостью.
— Боженька мой! — сказал он вслух. Взялся за телефон, набрал
внутренний трехзначный номер. Телефон сразу откликнулся:
— Да. Яковлев.
— Здравствуй! Кондрашин. Читал?
Телефон чуть помедлил и ответил со значительностью, в которой тоже
звучала насмешка, но скрытая:
— Читаю.
— Заходи, общнемся.
Кондрашин отодвинул телефон, вытянул тонкие губы трубочкой, еще
пошуршал газетой, бросил ее на стол — не­брежно и подальше, чтоб видно
было, что она брошена и брошена небрежно… Поднялся, походил по кабинету.
Он, пожалуй, слегка изображал из себя кинематографического американца: все
он делал чуть размашисто, чуть небрежно… Небрежно взял в рот сигарету
небрежно щелкнул дорогой зажигалкой, издалека небрежно бросил пачку сигарет
на стол. И предметы слушались его: ложились, как ему хоте­лось, — небрежно,
он делал вид, что он не отмечает этого, но он отмечал и был доволен.
Вошел Яковлев.
Они молча — небрежно — пожали друг другу руки. Яков­лев сел в кресло,
закинул ногу на ногу, при этом обнару­жились его красивые носки.
— А? — спросил Кондрашин, кивнув на газету. — Каков? Ни одной свежей
мысли, болтовня с апломбом, — он, мо­жет быть, и походил бы на американца,
этот Кондрашин, если б нос его, вполне приличный нос, не заканчивался бы
вдруг этаким тамбовским лапоточком, а этот лапоточек еще и — совсем уж
некстати — слегка розовел, хотя лицо Кондрашина было сытым и свежим.
— Не говори, — сказал Яковлев, джентльмен попроще. И качнул ногой.
— Черт знает!.. — воскликнул Кондрашин, продолжая ходить по кабинету
и попыхивая сигаретой. — Если нечего сказать, зачем тогда писать?
— Откликнулся. Поставил вопросы…
— Да вопросов-то нет! Где вопросы-то?
— Ну как же? Там даже есть фразы: «Мы должны напрячь все силы...», «Мы
обязаны в срок...»
— О да! Лучше бы уж он напрягался в ресторане — кон­кретнее хоть. А
то именно — фразы.
— В ресторане — это само собой, это потом.
— И ведь не стыдно! — изумлялся Кондрашин. — Все на полном
серьезе… Хоть бы уж попросил кого-нибудь, что ли. Одна трескотня, одна
трескотня, ведь так даже для район­ной газеты уже не пишут. Нет, садится
писать! Вот же Долдон Иваныч-то.
— Черт с ним, чего ты волнуешься-то? — искренне спро­сил Яковлев. — Дежурная статья…
— Да противно все это.
— Что ты, первый год замужем, что ли?
— Все равно противно. Бестолково, плохо, а вид-то, по­смотри, какой,
походка одна чего стоит. Тьфу!.. — и Конд­рашин вполне по-русски помянул
«мать». — Ну почему?! За что? Кому польза от этого надутого дурака. Бык с
куриной головой…
— Что ты сегодня? — изумился теперь Яковлев. — Какая тебя муха
укусила? Неприятности какие-нибудь?
— Не знаю… — Кондрашин сел к столу, закурил новую сигарету. — Нет,
все в порядке. Черт ее знает, просто взбе­сила эта статья. Мы как раз отчет
готовим, не знаешь, как концы с концами свести, а этот, — Кондрашин кивнул
на газету, — дует свое… Прямо по морде бы этой статьей, по морде бы!..
— Да, — только и сказал Яковлев.
Оба помолчали.
— У Семена не был вчера? — спросил Яковлев.
— Нет. Мне опять гостей бог послал…
— Из деревни?
— Да-а… Моя фыркает ходит, а что я сделаю? Не выго­нишь же.
— А ты не так. Ты же Ожогина знаешь?
— Из горкомхоза?
— Да.
— Знаю.
— Позвони ему, он гостиницу всегда устроит. Я, как ко мне приезжают,
сразу звоню Ожогину — и никс проблем.
— Да неудобно… Как-то, знаешь, понятия-то какие! Ска­жут: своя
квартира есть, а устраивает в гостиницу. И тем не объяснишь, и эта… вся
испсиховалась. Вся зеленая ходит. Вежливая и зеленая.
Яковлев засмеялся, а за ним, чуть помедлив, и Кондрашин усмехнулся.
С тем они и расстались, Яковлев пошел к себе, а Кондрашин сел за отчет.
Через час примерно Кондрашину позвонили. От «шефуни».
— Дмитрий Иванович просит вас зайти, — сказал в труб­ку безучастный
девичий голосок.
— У него есть кто-нибудь? — спросил Кондрашин.
— Начальник отдела кадров, но они уже заканчивают. После него просил
зайти вас.
— Хорошо, — сказал Кондрашин. Положил трубку, подумал: не взять ли с
собой чего, чтобы потом не бегать. Поперебирал бумаги, не придумал что
брать… Надел пид­жак, поправил галстук, сложил губы трубочкой — привыч­ка
такая, эти губы трубочкой: вид сразу становился дело­вой, озабоченный и, что
очень нравилось Кондрашину в других, вид человека, настолько погруженного в
свои мыс­ли, что уж и не замечались за собой некоторые мелкие странности
вроде этой милой ребячьей привычки, какую он себе подобрал, — губы
трубочкой, и, выйдя из кабинета, широко и свободно пошагал по коридору…
Взбежал опять по лестнице на третий этаж, бесшумно, вольно, с удоволь­ствием
прошел по мягкой ковровой дорожке, смело распахнул дверь приемной, кивнул
хорошенькой секретарше и вопросительно показал пальцем на массивную дверь
«шефуни».
— Там еще, — сказала секретарша. — Но они уже закан­чивают.
Кондрашин свободно опустился на стул, приобнял ру­кой спинку соседнего
стула и легонько стал выстукивать пальцами по гладкому дереву некую мягкую
дробь. При этом сосредоточенно смотрел перед собой — губы трубочкой, брови
чуть сдвинуты к переносью — и думал о секретарше и о том помпезном уюте,
каким издавна окружают себя все «шефы», «шефуни», «надшефы» и даже
«подшефы». Вооб­ще ему нравилась эта представительность, широта и неко­торая
чрезмерность обиталища «шефов», но, например, Долдон Иваныч напрочь не умеет
всем этим пользоваться: вместо того, чтобы в этой казенной роскоши держаться
просто, доступно и со вкусом, он надувается как индюк, важничает. О
секретарше он подумал так: никогда, ни с ка­кой секретаршей он бы ни в жизнь
не завел ни самого что ни на есть пустого романа. Это тоже… долдонство:
непремен­но валандаться с секретаршами. Убогость это, неуклюжесть.
Примитивность. И всегда можно погореть…
Дверь кабинета неслышно открылась… Вышел начальник отдела кадров. Они
кивнули друг другу, и Кондрашин ушел в дерматиновую стену.
Дмитрий Иванович, «шефуня», был мрачноват с виду, горбился за столом,
поэтому получалось, что он смотрит исподлобья. Взгляд этот пугал многих.
— Садитесь, — сказал Дмитрий Иванович. — Читали? — и пододвинул
Кондрашину сегодняшнюю областную га­зету.
Кондрашин никак не ждал, что «шефуня» прямо с этого и начнет — с
газеты. Он растерялся… Мысли в голове раз­летелись точно воробьи,
вспугнутые камнем. Хотел уж сов­рать, что не читал, но вовремя сообразил,
что это хуже… Нет, это хуже.
— Читал, — сказал Кондрашин. И на короткое время сде­лал губы
трубочкой.
— Хотел обсудить ее до того, как послать в редакцию, но оттуда
позвонили — срочно надо. Так вышло, что не об­судил. Просил их подождать
немного, говорю: «Мои де­мократы мне за это шею намылят». Ни в какую.
Давайте, говорите теперь — постфактум. Мне нужно знать мнение ра­ботников.
— Ну, это понятно, почему они торопились, — начал Кондрашин, глядя на
газету. Он на секунду-две опять сделал губы трубочкой… И посмотрел прямо в
суровые глаза «шефуни». — Статья-то именно сегодняшняя. Она сегодня и
нужна.
— То есть? — не понял Дмитрий Иванович.
— По духу своему по той… как это поточнее — по той деловитости,
конкретности, по той простоте, что ли, хотя там все не просто, именно по
духу своему она своевремен­на. И современна, — Кондрашин так смотрел на
грозного «шефуню» — простодушно, даже как-то наивно, точно в следующий
момент хотел спросить: «А что, кому-нибудь не­ясно?»
— Но ведь теперь же все с предложениями высовывают­ся, с примерами…
— Так она вся — предложение! — перебил начальника Кондрашин. — Она
вся, в целом, предлагает… зовет, что ли, не люблю этого слова, работать не
так, как мы вчера рабо­тали, потому что на дворе у нас — одна тысяча
девятьсот семьдесят второй. Что касается примеров… Пример — это могу я
двинуть, со своего, так сказать, места, но где же то­гда обобщающая мысль?
Ведь это же не реплика на совеща­нии, это статья, — и Кондрашин приподнял
газету над сто­лом и опустил.
— Вот именно, — сказал «шефуня». — Примеров у ме­ня — вон, полный
стол, — и он тоже приподнял какие-то бумаги и бросил их.
— Пусть приходят к нам в отделы — мы их завалим при­мерами, — еще
сказал Кондрашин.
— Как с отчетом-то? — спросил Дмитрий Иванович.
— Да ничего… Все будет в порядке.
— Вы там смотрите, чтоб липы не было, — предупредил Дмитрий Иванович.
— Консультируйтесь со мной. А то наво­рочаете…
— Да ну, что мы… первый год замужем, что ли? — Конд­рашин улыбнулся
простецкой улыбкой.
— Ну-ну, — сказал Дмитрий Иванович. — Хорошо, — и кивнул головой. И
потянулся к бумагам на столе.
Кондрашин вышел из кабинета.
Секретарша вопросительно и, как показалось Кондрашину, с ехидцей
глянула на него. Спросила:
— Все хорошо?
— Да, — ответил Кондрашин. И подумал, что, пожалуй, с этой дурочкой
можно бы потихоньку флиртануть — так, недельку потратить на нее, потом
сделать вид, что ничего не было. У него это славно получалось.
Он даже придержал шаг, но тут же подумал: «Но это ж деньги, деньги!..»
И сказал: — Вы сегодня выглядите на сто рублей, Наденька.
— Да уж… прямо, — застеснялась Наденька.
«Совсем дура, — решил Кондрашин. — Зеленая».
И вышел из приемной. И пошел по ковровой дорожке… По лестнице на
второй этаж не сбежал, а сошел медленно. Шел и крепко прихлопывал по гладкой
толстой перилине ладошкой. И вдруг негромко, зло, остервенело о ком-то
ска­зал:
— Кр-ретины.

0 комментариев

Оставлять комментарии могут не только лишь все, мало кто может это делать.