День победы.

Салют загремит сегодня в ночном небе. Тысяча лет бесконечной победы. Она будет развеваться над землёй грозными криками пламени и тогда, когда люди исчезнут с этой планеты. Никто уже не помнил толком, кого именно мы победили. Неподъёмная туша истории заслонила блики страдания, покрыв их слоем торжества, счастья и могущества. Мы не помнили точных дат и названия того сражения или, может быть, той войны. Не помнили, сколько людей погибло и сколько семьей осталось без отца, матери или рёбенка.
Но разве это главное в победе?


Сначала будет парад. Он начнётся через пару часов на Главной площади. Я и толпы людей шли в её сторону. Среди нас, конечно же, не было ни ветеранов войны, ни военных. Армия упразднена законом, закон упразднён любовью, любовь упразднена близостью. Всё бывает чрезмерным, кроме памяти, но её, к сожалению, больше не осталось. Наверное, и помнить можно слишком хорошо, мучительно. Мы об этом не знали. Во всяком случае, я об этом не знал.
Небо стянули густые жёлтые облака.
Толпа вышла на земляной пустырь. Редко кое-где проглядывали потерявшие цвет травяные кусты – случайный башмак превращал их в пыль. В холодное время года ничего не происходило, Люди расселились на местности слишком, на мой взгляд, просторно и свободно, жили далеко друг от друга, уставали от семей и соседей, появляющихся каждый раз на одной и той же сцене, редко виделись. Чуждого, иного они искали тепла. Я устал меньше, потому что уже давно жил один. Но мне приятно было смотреть на незнакомые лица и ощущать, что все мы идём куда-то в одну сторону. Возможно, я знал когда-то кого-нибудь из них. Я много знал вещей и людей, но мало что из этого прошло со мной сквозь года. Я был точной копией моей Родины, уменьшенной миниатюрой, повторяющей на свой лад процесс забвения.
Так повторялось из года в год. Сначала все молчали. Смотреть друг на друга слишком непривычно. Но пройдёт немного времени, буквально пару десятков минут – мы разговоримся. Будем болтать без умолку, невпопад, встречая старых друзей и знакомых, рассказывая им жизнь и слушая их рассказы. Начнётся аукцион – на торги буду выставлены чувства и эмоции. Наверное, в наше время, лишь несколько дней в году у нас есть возможность познакомиться, подружиться, любить друг друга. Потом время, долг, работа и расстояние разъединят людей, скорее всего. А может быть, и нет. Какая разница, если через несколько месяцев они встретятся снова? По нашим меркам, это совсем немного. Можно и подождать.
Я ненадолго провалился в размышления о судьбах. По большей части они были совсем бесплодны. Когда я вновь очнулся, все вокруг уже начали обмениваться короткими репликами. Чудо общения, погребальным костром разгоравшееся над останками триумфального человекоубийства, вновь заставляло окостеневшие языки ворочаться в сухих глотках.
Мы приближались к Главной площади. Она вся была сделана из белого камня. Необъятное мраморное поле, когда стоишь на нём и смотришь себе под ноги, кажется, что стоишь на огромном леднике, вонзившем своё острие глубоко в землю. Это впечатляет. Посреди площади – огромные памятники, посвящённые жертвам и солдатам, живым и мёртвым, покрытые прочным налётом золота и серебра. Некоторые из них были полностью разрушены, уцелел только фундамент. Большинство уже порядочно осыпались. Их не реставрировали, за ними не ухаживали. Намеренно. На каждом из них было написано «Да не притронется к вечности рука человеческая», что считалось единственным сохранившемся посланием предков, не имевшим никакой функции, помимо предупредительной. Раньше, насколько мне известно, там, где сейчас стоит лишь облик женщины, уткнувшейся лбом в плечо солдата, навсегда застывшего в позе стрельбы из винтовки с колена, и ещё нескольких детей, сгрудившихся вокруг отца и матери, вот-вот готовых принять смерть от вражеских пуль, находилась композиция целостных сюжетов. Но их больше нет. Лица раскрошились, превратившись в бесформенное месиво, при взгляде нагонявшее тоску и невольное уважение к медленному умиранию камня.

Я прибыл на площадь в числе последних. Вот-вот торжественные слова будут произнесены кем-нибудь из почётных граждан, а затем начнётся пир, который продлится до следующего вечера. После этого все пункты выдачи бесплатных праздничных блюд и напитков закроют, объявят официальное время окончания праздника, и люди заспешат на работу. Возможно, нынче нам дадут отдохнуть подольше. По приблизительным подсчётам Центра исторической статистики, в этом году должна быть какая-то круглая дата, связанная с боями тех военных действий. Должно быть учтено? Не имеет значения.
Я старался пробраться поближе к центру площади, там, на одном из устоявших перед мощью времени фундаментов, почётный гражданин произнесёт речь. Экраны были вывешены повсюду, но я хотел увидеть выступление вживую. Они всегда разные, и всегда интересны. Я помнил. Я видел.
Со мной поравнялся молодой парень, прокладывающий путь к центру сквозь гущу мирной демонстрации. Он посмотрел на меня и кивнул. Я поздоровался в ответ.
— Здорово. – Сказал он.
— Что именно? – Спросил я.
— Всё. Здесь много людей. Здорово. – Ответил он, обводя взглядом площадь.
Я согласился, а через три минуты потерял его из виду. Сделав ещё два-три шага, я остановился – через густоту тел мне нельзя было пробиться дальше. Рост позволял мне довольно хорошо разглядеть, что творилось на высотной площадке для выступлений. Пока что она была пуста. Но рядом с ней, возле постамента, происходило довольно много движения. Почётные граждане решали, кто в этот раз будет произносить торжественную речь.
Поднялся ветер и стал раскачивать длинные шеи осветительных прожекторов. Сквозь плотную массу людских тел он мог пробиться, проталкивая воздух с хриплым придыханием, заставляя кожу покрываться мурашками от холодного прикосновения.
Всё потому, что уже темнело, а вечерами ветра были холодными. Особенно в пустырях.
Лампы прожекторов зажглись. Речь всегда начиналась одновременно с этим. То же и сейчас. На постамент поднялся маленький человек в классическом строгом костюме, распахнутом и вздувающемся на ветру. У него были длинноватые седые волосы, хорошо уложенные. Он вышел в центр площадки и замолчал. Все камеры были направлены на него. Тихий гул несметной толпы пошёл на убыль. Из-за ветра, на площадке, конечно, не было никаких стационарных микрофонов, не выглядывали ни откуда и усилители звука. Но когда почётный гражданин заговорил, его чистый голос разносился так, что даже птицы высоко в небе, как мне казалось, спустились его послушать. В руках у него был маленький кусочек бумаги. То были слова. Так, должно быть, велела традиция, одна из немногих сохранившихся. Эти листки, как и сама торжественная часть, с каждым годом становились всё меньше и меньше, так как придумывать воодушевляющие слова в течение нескольких веков очень трудно.
Он говорил с длинными паузами, растягивая слова как песню:
— Великая победа на Безымянной войне. Чего она нам стоила? Должно быть, многого. Мы не знаем точно, сколько жизней унесла эта трагедия. Страх и печаль чёрной тенью лежат на цветах наших жизней и душ и поныне. Только сумасшедший не боится смерти. Сумасшедшие ли мы? Разумеется, нет. Поэтому докажем будущим, что смерти нет! Мы будем есть и пить. И начнём прямо сейчас!
Почётный гражданин посмотрел недолго куда-то в разные стороны, а затем быстро сошёл с постамента. Взорвался тысячью осколков салют в чёрном небе.
Я, улыбаясь, огляделся вокруг. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Затем началось веселье и мы впали в забытье.
Это был День Победы.

0 комментариев

Оставлять комментарии могут не только лишь все, мало кто может это делать.