Хармс





Было у Наташи две конфеты. Потом она одну конфету съела, и осталась одна конфета. Наташа положила конфету перею собой на стол и заплакала. Вдруг смотрит — лежит перед ней на столе опять две конфеты. Наташа съела одну конфету и опять заплакала. Наташа плачет, а сама одним глазом на стол смотрит, не появилась ли вторая конфета. Но вторая конфета не появлялась. Наташа перестала плакать и стала петь. Пела, пела и вдруг умерла.

Пришел Наташин папа, взял Наташу и отнес ее к управдому.

— Вот,- говорит Наташин папа,- засвидетельствуйте смерть.

Управдом подул на печать и приложил ее к Наташиному лбу.

— Спасибо,- сказал Наташин папа и понес Наташу на кладбище.

А на кладбище был сторож Матвей, он всегда сидел у ворот и никого на кладбище не пускал, так что покойников приходилось хоронить прямо на улице. Похоронил папа Наташу на улице, снял шапку, положил ее на том месте, где зарыл Наташу, и пошел домой. Пришел домой, а Наташа уже дома сидит. Как так? Да очень просто: вылезла из-под земли и домой прибежала. Вот так штука! Папа так растерялся, что упал и умер. Позвала Наташа управдома и говорит:

— Засвидетельстуйте смерть.

Управдом подул на печать и приложил ее к листку бумаги, а потом на этом же листке бумаги написал: «Сим удостоверяется, что такой-то действительно умер». Взяла Наташа бумажку и понесла ее на кладбище хоронить. А сторож Матвей говорит Наташе:

— Ни за что не пущу.

Наташа говорит:

— Мне бы только эту бумажку похоронить.

А сторож говорит:

— Лучше не проси.

Зарыла Наташа бумажку на улице, положила на то место, где зарыла бумажку, свои носочки и пошла домой. Приходит домой, а папа уже дома сидит и сам с собой на маленьком бильярдике с металлическими шарикамми играет. Наташа удивилась, но ничего не сказала и пошла к себе в комнату расти. Росла, росла и через четыре года стала взрослой барышней. А Наташин папа состарился и согнулся. Но оба как вспомнят, как они друг друга за покойников приняли, так повалятся на диван и смеются. Другой раз минут двадцать смеются. А соседи, как услышат смех, так сразу одеваются и в кинематограф уходят. А один раз ушли, так и больше не вернулись. Кажется, под автомобиль попали.

Даниил Хармс
<1 сентября 1936>

2 комментария

Altay
он меня понять сможет
Narenn
в школе нравилось вот это

Пушкин и Гоголь
Г о г о л ь (падает из-за кулис на сце-
ну и смирно лежит).
П у ш к и н (выходит, спотыкается об Го-
голя и падает): Вот черт! Никак об Гоголя!
Г о г о л ь (поднимаясь): Мерзопакость
какая! Отдохнуть не дадут! (Идет, спотыкает-
ся об Пушкина и падает). Никак об Пушкина
спотыкнулся!
П у ш к и н (поднимаясь): Ни минуты по-
коя! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает).
Вот черт! Никак опять об Гоголя!

Г о г о л ь (поднимаясь): Вечно во всем
помеха! (Идет, спотыкается об Пушкина и па-
дает). Вот мерзопакость! Опять об Пушкина!
П у ш к и н (поднимаясь): Хулиганство!
Сплошное хулиганство! (Идет, спотыкается об
Гоголя и падает). Вот черт! Опять об Гоголя!
Г о г о л ь (поднимаясь): Это издевате-
льство сплошное! (Идет, спотыкается об Пуш-
кина и падает). Опять об Пушкина!
П у ш к и н (поднимаясь): Вот черт! Ис-
тинно что черт! (Идет, спотыкается об Гоголя
и падает). Об Гоголя!
Г о г о л ь (поднимаясь): Мерзопакость!
(Идет, спотыкается об Пушкина и падает). Об
Пушкина!
П у ш к и н (поднимаясь): Вот черт!
(Идет, спотыкается об Гоголя и падает за ку-
лисы). Об Гоголя!
Г о г о л ь (поднимаясь): Мерзопакость!
(Уходит за кулисы).
За сценой слышен голос Гоголя:
«Об Пушкина!»
Занавес.
<1934>
Оставлять комментарии могут не только лишь все, мало кто может это делать.